Останься, жираф

Вольфганг Борхерт

Он стоял на воющем сквозняке пустынного ночного перрона под грязной и безлунной стеклянной крышей вокзала. А по ночам пустынные вокзалы -- это край света, вымерший, бессмысленный и пустой. Пустой, пустой, пустой. Но если ты пойдешь дальше, ты пропал. Тогда ты пропал. Ибо у тьмы страшный голос. От тьмы не спасешься, миг -- и она тебя одолела. Она на тебя нападает, вооруженная воспоминанием об убийстве, совершенном тобою. Или чаянием убийства, которое ты совершишь завтра. И она растит крик в тебе: неслыханный рыбий крик, крик одинокого зверя, загубленного собственным морем.

Город

  

Вольфганг Борхерт

  Запоздалый  путник шел  по рельсам.  В  свете луны  они  блестели,  как

серебро. Но они  очень холодные, думал путник, очень холодные. Слева, вдали,

сверкнул одинокий огонек, хутор. И собака  там была, долаявшаяся до хрипоты.

Огонек и собака делали ночь ночью. А после путник опять остался один. Только ветер с долгими заунывными вздохами проносился мимо его  ушей. А рельсы были испещрены пятнами: облака наплывали на луну.

Мимо, мимо.

Вольфганг Борхерт

Иногда он встречался с самим собой. Кривоплечий, неслышными  шагами шел

себе навстречу, волосы у  него  были слишком длинные,  закрывали  одно  ухо;

пожимая себе руку, не очень крепко, он говорил:

     -- Здравствуй.

     -- Здравствуй. Ты кто?

     -- Ты.

     -- Я?

     -- Да.

     Тогда он говорил сам себе:

     -- Почему ты кричишь временами?

     -- Это зверь.